Идеальные дни

Другой раз - другой, а сейчас - сейчас!
Чтобы до конца понять это по-японски неспешное кино Вима Вендерса, надо досмотреть до самого финала титров, где объясняется слово кomorebi. Это понятие у японцев означает игру света и теней, создаваемую трепещущими на ветерке листьями, существующую только здесь и сейчас. Поэзия такого трепета может быть ощутима даже на стене общественного туалета. В этом моем замечании совершенно нет иронии. За такой взгляд на мир (а это кино прежде всего о взгляде-зрении-видении-всматривании) дают призы экуменического жюри на престижнейших фестивалях. И за главную роль, конечно. Человечность взгляда нельзя сымитировать актёрским техниками. Можно только включить на полную мощность собственное сердце. Да еще, пожалуй, старую музыку. Лу Рида, Пэтти Смит, Нину Симон...

Сколько ее, хорошей, на самом деле. Столько же, сколько в мире прекрасного.

В центре фильма - жизнь простого уборщика. Внешне она скудна на события и краски, поставлена на повтор: одинаковость и отработанная ритуальность привычных дел и событий, всегда одинаковых (звуки метлы по утрам, чистка зубов, уход за растениями, выход на работу в одно и то же время, чистка комбинезона, баня, разученный до автоматизма труд). Но внутри героя творится величайшее Чудо Жизни.

Черное и белое, тьма и свет, большое и малое, важное и неважное, радость и грусть, молчание и музыка, надежда и одиночество, открытость и замкнутость, обида и доброта - легкость и неуловимая неповторимость непреложных контрастов жизни, ежеминутных переплетений (не борьбы, не конфликта) - замечаются и глубоко переживаются этим уборщиком (своей планеты) здесь и сейчас.

Фильм (хотела сказать 'очередной', но не буду) про целое море внутри. Про целый лес в малогабаритной квартирке.

У героя каждый день небо и тени на стене разные, у него разные сны, где он, очень одинокий и замкнутый, сопричастен другому, другим, видит истинные соприкосновения, взаимопроникновения с миром и людьми. Всё в его жизни - Творчество. Не только эти видения, не только жестяные коробки с фотографиями одних и тех же (и таких разных) парковых деревьев, которые он прячет в шкафу. Но и то, как он играет в крестики-нолики с невидимым незнакомцем, и то, как играет в 'нахлест теней' с умирающим от рака мужем своей знакомой, и то, как на ходу (катаясь на велике) придумывает и поёт песенку вместе с племянницей:

Другой раз - другой,

А сейчас - сейчас!

Сейчас - это сейчас. Слишком мало для сложной философии авторского кино? Зато точно не мало для начала неплохого хокку. Ведь все ж таки дело происходит в Японии, где краткость - синоним глубины.

Но если миры этих 'сейчас' у всех такие разные, почему узнаешь себя в каждой минуте жизни души стареющего японца - чистильщика туалетов, фаната Пэтти Смит и Нины Симон, чтеца Фолкнера и Хайсмит, фотографа-импрессиониста?

И в то же время не узнаешь... Ведь далеко не каждому дано спеть песню повседневности, где все дни поименованы как идеальные. Песня эта поется внутренним (сосредоточенно-молчаливым) голосом, слушается внутренним слухом, видится внутренним зрением. И кто сказал, что музыку нельзя увидеть? Можно, особенно в финале фильма Вендерса, когда:

Oh, freedom is mine, and I know how I feel
It's a new dawn, it's a new day, it's a new life for me
And I'm feelin'... good

А ты умеешь жить в том, что уже есть?
Я люблю медитативное кино, где ничего не происходит и поэтому происходит всё. Сюжет в таких фильмах обычно просто берёт за руку и говорит: «Постой и побудь здесь». Я не до конца понимаю, почему это в меня попадает. Возможно, потому что такое кино не пытается быть громче моей жизни и просто становится её продолжением.

Я уже видел, как медленный ритм работает на атмосферу, например, у Вильнёва или в недавнем Лермонтове, где длинные планы природы объясняют внутреннюю боль героя лучше слов.

Идеальные дни — мой первый фильм, после которого я подумал, что медитативность можно не просто смотреть. Её можно… проживать что ли. И, возможно, немного унести с собой. Сидеть в кресле, а после титров вдруг заметить, что ты дышишь медленней. Чуть дольше смотришь в окно, и почему-то не торопишься, чтобы всё это заканчивалось.

Сюжет фильма звучит как начало анекдота (или притчи). Мужчина в возрасте по имени Хираяма живёт в Токио и чистит общественные туалеты. Он просыпается под звук уборки улиц, умывается, поливает растения, ставит кассету с хитами 80-х (потому что не знает, что такое Спотифай), работает, обедает у храма, читает книгу и ложится спать. И так – день за днём.

Никаких твистов или спасений мира. Даже классического «переломного момента» почти нет, ну а ты сидишь и думаешь: «Подождите… А зачем я это смотрю? И почему не выключаю?»

Потому что это странное кино про рутину, от которой мы обычно бежим. Мы же приходим в кино за новым, верно? За событиями, драмой и конфликтам, а тут нам показывают… Жизнь. Самую обычную и повторяющуюся. Почти скучную. Как будто кино иронично спрашивает: «А ты вообще умеешь жить в том, что у тебя уже есть?»

Визуально это подчёркивают даже мелочи. Соотношение сторон 4 на 3 делает кадр чуть винтажным, как сам Хираяма. Как его кассеты и привычки. Всё здесь немного из прошлого. Или, может быть, из времени, где люди ещё спешили не так сильно.

Но если бы фильм был только про принятие момента, я бы, наверное, просто кивнул и сказал: «Ок. Красиво». Потому что таких историй достаточно. Включите документалку про монахов из Тибета – тот же эффект. Но здесь есть второй слой.

Хираяма не просветлённый и не святой. Он раздражается, когда его нагружают работой, ему неловко рядом с женщинами. Он плачет. Он вынужден продавать кассеты, чтобы заправить машину, и ему это не нравится. Он человек, который чувствует боль, но всё равно выбирает жить так, как ему важно.

Вот это цепляет.

Он не убегает в «осознанность», чтобы перестать чувствовать и не прячется за спокойствием. В какой-то момент его напарник говорит: «Зачем стараться? Всё равно всё загрязнят». Это, по сути, главный вопрос фильма. И главный ответ рядом: потому что ты не можешь иначе. Потому что это важно для тебя, и потому что смысл не в результате.

Есть сцена, где работу Хираямы прерывают, чтобы тут же испортить, но вместо злости он поднимает взгляд на деревья. Смотрит, как двигаются листья и улыбается, а ты не понимаешь — это смирение или свобода? Наверное, ни то, и ни другое. Это принятие. Живое и неровное, а иногда болезненное.

Именно это придаёт фильму глубину. Вместо того, чтобы рассказывать о том, как «наслаждаться моментом», он говорит выбирать то, что для тебя важно. Снова и снова. Даже когда трудно. Даже когда это не делает жизнь легче.

Где-то ближе к финалу звучит вопрос: «Почему всё не может оставаться неизменным?» И я поймал себя на том, что именно он портит жизнь большинству из нас. Мы хотим стабильности, понятности, гарантии. Чтобы работа не менялась. Люди не уходили. Мы сами не старели.

Фильм предлагает другую мысль. Ты не сможешь остановить изменения, но ты можешь найти то, что-то остаётся важным внутри этих изменений. Что-то, что ты выбираешь. Каждый день. И если это – чистить туалеты, пусть будет так. Это не избавит от боли, но, возможно, даст тебе опору, которую ничто не сможет выбить. И вот в этом месте фильм вдруг становится очень личным.

Потому что ты выключаешь фильм и замечаешь, как падает свет на асфальт. Как шумит город, как любимый человек смеётся рядом, и на секунду кажется, что жизнь — не где-то потом. Она прямо здесь.

И ты либо с ней. Либо снова куда-то спешишь.

8,5 из 10

За фильм, который ничего не объясняет, но остаётся с тобой. Как тихое утро и любимая песня на кассете. Как момент, который ты бы раньше пропустил, а теперь почему-то решил прожить.

Когда, если не сейчас?
Картина пронизана медитативным состоянием и нахождением в настоящем моменте. Хираяма занимается чисткой туалетов в Токио — они выглядят как арт-объекты, это отдельная эстетика.

Он встает без будильника, чистит зубы, поливает растения и едет на работу в синем фургончике, слушая по пути музыку.

Для него музыка — не способ скрасить время и не попытка спрятаться от мыслей, а возможность побыть в моменте.

Кажется, что внутренний диалог у него почти отсутствует. Об этом говорит не только немногословность, но и сосредоточенность на простых вещах: движении листвы, игре теней, дрожании света.

В его снах редко появляются люди — там всё те же листья, блики, тени. Они показаны в черно-белых тонах, как и пленка его фотоаппарата, на которую он снимает этот же мир. Даже музыка у него хранится на кассетах.

Перед сном герой читает рассказы. Весь его быт пропитан аскетизмом: общественные бани, прачечные, маленькие бары. Запомнился момент, когда хозяйка бара устроила концерт с японской адаптацией песни «The House of the Rising Sun».

Появление племянницы ломает привычную рутину и позволяет взглянуть на привычные вещи под другим углом.

Жизнь Хираямы складывается из маленьких и простых моментов, которые показывают одновременно глубину и легкость. В этом и есть его идеальный день.

Идеальность как способ не жить.
Я практикующий психолог/психоаналитик, интерпретирую фильмы с необычной стороны.

Фильм на первый взгляд кажется предельно простым. Минимум событий, почти нет неожиданных поворотов, повторяющиеся ритуалы. Но именно эта простота притягивает взгляд и вынуждает посмотреть поглубже на то, что происходит.

Хираяма живёт в режиме повтора. Работа, уборка, одни и те же маршруты, один и тот же кофе. Моя теория в том, что это не просто дисциплина, это структура, удерживающая распад. Идеальность не существует как данность. Она существует как созданная самим героем и поддерживаемая им ежедневно конструкция.

Его будни выстроены с почти математической точностью. Он дочитывает книгу ровно за время между выходными. Он доснимает плёнку так, что она заканчивается к определённому моменту. Ничто не выходит за пределы отмеренного. Даже удовольствие дозировано. Это не естественный покой, а тщательно организованный режим, в котором исключён избыток.

Такая идеальность возможна только при совпадении множества условий. Напарник должен выйти на работу. Ресторан должен быть открыт. Маршрут не должен измениться. Мир обязан оставаться предсказуемым. Но как только что-то идёт не так, система начинает рушиться. Когда ему приходится справляться с нагрузкой в одиночку или когда он не может попасть в привычное место, возникает трещина. И тогда появляется алкоголь и сигареты как способ срочной регуляции аффекта. За внешним спокойствием обнаруживается уязвимость.

Метафора туалета в этом смысле становится центральной. Не бывает идеально чистого туалета, если им пользуются. Он перестаёт быть идеально чистым в тот момент, когда начинает выполнять свою функцию. Абсолютно чистым может быть только тот туалет, который больше не используется, который фактически перестал быть туалетом и превратился в нечто декоративное. В фильме это подчеркнуто буквально. Уборка постоянно прерывается посетителями. Чистота всегда временная. Идеальное состояние невозможно удержать, если пространство остаётся живым и функционирующим.

Этот разрыв между идеальным и реальным особенно сильно проявляется в эпизоде с приездом сестры. В его мир вторгается то, что невозможно встроить в расписание. Их разговор возвращает тему семейной истории и дистанции. Между братом и сестрой ощутима отчуждённость. Эта сцена о реальном. О том, что прошлое не исчезает. О том, что за пределами выверенной повседневности существует жизнь, не поддающаяся контролю.

«Идеальные дни» держатся на постоянном исключении избыточного, болезненного, непредсказуемого. Они возможны только при условии минимизации контакта с реальностью. Но реальность всё равно прорывается через усталость, через сбой в расписании, через семейные отношения.

Фильм показывает не существование идеальности, а её невозможность. Идеальное состояние несовместимо с функцией. Как только жизнь начинает выполнять свою функцию быть живой, она перестаёт быть идеальной. Именно в этом разрыве между стремлением к идеалу и неизбежностью реального формируется финальная эмоция, остающаяся с зрителем.