Туринская лошадь

Я слышал про кино Бела Тарра много раз. И то, что я слышал, меня манило и точно так же оттягивало тот момент, когда я найду время-силы-желание что-то посмотреть. Большой художник умер. Разве это не лучший повод ознакомиться с его творчеством?

«Туринская лошадь» - последний фильм мастера. С него я и начал.

Фридрих Ницше сошёл с ума после того, как увидел, что извозчик хлещет лошадь на площади в Турине. Великий мыслитель ушёл в небытие разума, продолжая жить ещё 11 лет под присмотром своей матери и сестры. Как известно, его последними словами были: «Мама, как же я был глуп». Бела Тарр снимает кино об этой лошади. Ведь что с ней стало, мы не знаем.

На самом деле, это кино о феномене. Эффекте. Я бы его так и назвал: эффект «туринской лошади». Это момент, тот миг, тот жест, взгляд, то слово, та сцена, когда человек понимает, осознаёт, прозревает, столбенеет. Всё тщетно. Всё тщетно и бессмысленно, всё, что ты думал, с чем ты боролся, за что ты сражался, что ты любил, чего ты желал, что тебе дорого, что тебе важно и ценно - это всё пустяк. Это всё уйдёт во тьму, сгинет, сгниёт. Жизнь, жизнь большинства, а скорее даже всех людей, независимо от их статуса, уровня богатства, возраста, количества прочитанных книг и просмотренных фильмов, по большей части лишь череда-череда-череда копошений и мелких роений, состоящая из одеваний одежды, ухода за телом, бытовой рутины, поглощения пищи, передвижения от дома и обратно. День за днём, год за годом.

Человек придумывает бога, любовь, мораль, нацию, государство, рынок, пытается запечатлеть великие истории всеми доступными ему средствами, разрабатывает концепции и теории, стремится в космос, но что это всё такое? Что это, если не разбавление, растормаживание всё той же чёрно-бело-серой рутины существования. Что это, если не дикие оправдания нашего зачем-то столь развитого разума, который просто стремится сохранить и продлить своё существование.

Это всё иллюзии. Это всё задние миры, как сказал бы Ницше. Это всё обёртка для маскировки банальной пошлой низменной норы, в которой мы, как вид, продолжаем копаться уже сотни тысяч лет. Это гламур, гримуар, идеал, тени на сводах пещеры, в материальных катакомбах которой заперт Человек.

И вот что понимает Ницше. То, что понял раньше него на несколько тысяч лет Гаутама Будда. Есть только страдание. Вот она единственная истина, которая не является интерпретацией факта. Потому что боль ни с чем не спутаешь. Потому что боль - это чувство, которое знакомо каждому. Потому что пока тебе больно - ты жив. И ни одна высокая, прекрасная, благородная идея не сможет облегчить страдание, которое получает лошадь, живое существо, когда на её шею опускается плеть. Из раза в раз.

Другая истина, что выход есть. И это Нирвана. Думаю, именно туда ушёл Ницше. Там его мятущийся, жаркий, горящий ум нашёл пускай не гармонию, но покой.

Фильм заканчивается темнотой. Всклокоченный старик и его дочь сидят за столом, грызя недоваренную картошку. Мир погружается в бездну и замолкает. Для кого-то это пугающий конец света, а для кого-то единственно возможный финал творческого пути. Ведь разве не этими великолепными словами заканчивается «Логико-философский трактат» Витгенштейна: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать».

Так замолчал и Бела Тарр ещё 15 лет назад.

Когда мир кончается по капле
Когда включил фильм, ощутил, как сразу напрягся, черно-белая картина, почти статичная камера, никакого намека на динамику, шум, музыку, диалоги. Только звук шагов, скрип двери, монотонное дыхание. Это было вызовом. Вызовом моему желанию всё контролировать. Я понял, здесь нет места контролю. Уже через пару минут понял, что «Туринская лошадь» не тот фильм, что слушается приказов.

Каждый кадр длится по минуте, две, пять не фиксировал, считал по секундомеру. Хочешь контролировать? Забудь. Начал раздражаться. Что-то начинает глючить во мне: я парень, который привык все держать под рукой, людей, эмоции, имидж и вдруг ты попадаешь сюда, где двор бескрайнее серое пространство, пустое. Где места мало, как будто ты вселяешься в застывшую клетку. Я смотрел, как лошадь стоит привязанной, хозяин кругами ходит вокруг неё и ловил себя на той мысли, что каждый шаг это зона риска, зона беспокойства. И это дурно, но захватывающе.

Свой дом, своё имя, свои правила. Но в фильме хозяин держит лошадь, а лошадь держит хозяина. Забота, но в узде. Это вызывает у меня азарт хочется повернуть события, вырвать контроль. Но с каждым аккордом визуального минимализма я сдавливаться ложусь под эту атмосферу. Дом не защитник. А внутренняя тревога растёт. Кажется, хотя бы лошадь может отказаться, упереться, а человек нет. Мне становится не по себе, такой пейзаж настолько чужой моему стремлению управлять. Я ощутил, как она же провоцирует подавить во мне контролирующего себя. Это зловеще и супер интересно.

Контролировать значит решать, строить, мыслить. И фильм говорит тебе «Одиночество, твоё наказание, твоё оружие, источник тревоги». Домуа (герой — его имя?) становится всё более понимающим, что одиночество давит, давит, давит. И его поверхность — словно камера фиксирует распад смыслов. Я тех, кто стремится быть лидером, подчинить обстоятельства себе, вести других и это одиночество показалось мне персональным вызовом, когда никто не смотрит, как ведешь себя? И фильм тихо спрашивает «Способен ли ты жить без одобрения, контроля, яркого имиджа?» Удушливо, но честно.

Нет взрывов, нет громких сцен только щелчки запирание дверей, скрип посуды, хлопающая дверь. И в этой тишине твоя тревожность растёт как тень что-то произойдёт, но фильм ненавязчиво тянет тебя на это завтра. Когда входят в дом на ночь, когда едят последнюю тарелку супа, ощущаешь предупреждение «Смотри, парень, там ничего нет. И всё, что есть, рвётся из рук». Я начал интенсивнее дышать, сжимать плечи. Это не кино это эксперимент. И ты испытуемый. И контроль? Я уже не знаю, где он.

Ритуальная еда, карточные фокусы, скрип речей и всё это на сером фоне. Я, парень, который любит спорт, активность, общение сидел и чувствовал, как плотность пространства давит. Глядя, как герой с трудом ест, ходит, связывает дрова я проживал их тяжесть. Хотел вмешаться, помочь и вспыхивал страх, а вдруг ты не сможешь. Это фильм, где ничто не меняется и это меня убивает. И я ощутил: контроль тут иллюзия. Надо смиряться, или выйти из системы, которая тебя утопит.

Лошадь мощное животное, но здесь запутавшееся, привязанное. Хотел двигаться и снова цепи. Я вспомнил собственные чувства, моменты, когда жаждал вырваться, добиться признания, доказать ситуации, выжать из себя максимум, но что, если это бесполезно? Лошадь пыталась тянуть за уздечки, но потом сдавала, опускалась. Я упрекнул сам себя «А если часть тебя — вот такая?». И фильм заговорил не словами, а биением копыт и скрипом верёвки.

Контролировать значит быть готовым к хаосу. Но здесь нет порядка. Хаоса столько, что даже страх кажется привычным. Я ловил на себе впечатление: страх — это единственное, что держит тебя за руку. И в этой тишине я почувствовал вкус тревожности. Она есть с каждым вдохом. Не знаю, как это объяснить, я — уверен в себе, но невидимый экран фильма подвесил меня на нитке. И я безрезультатно пытаюсь искать опору. Это знакомо тем, кто озабочен имиджем — оно рушится в тишине, попадаешь в тупик. А меня накрыло.

Я не словоохотлив, но фильм вышел за пределы языков. Просто ты, герой, лошадь, дом. Но ты считываешь больше. Там за кадром катастрофа, которую никто не говорит вслух. Я чувствую, кино настолько сильная, что не поддаётся описанию. И это изумляет меня. Я, парень с потребностью лидировать, устоял? Или дрогнул? Здесь отражены и сила, и жажда контроля, и запертость. И когда герой выбрасывает всё на улицу, подходит к зерго — всё, камень падает с груди.

Фильм оставил осадок. Но такой, что хочется сказать громко, но боишься, оно будет нечеловечным. Там нет хеппи-энда, только животный выдох в финале.

«Туринская лошадь» не кино, это вызов, ты либо заглушишь в себе потребность командовать, доминировать, структурировать — либо утонешь, утонув в собственном споре за контроль. Я человек, который всегда держал нити в руках, но фильм вырвал у меня их, и заставил ощутить то, что кажется слабостью это не падение, а шанс понять, сколько лишнего. После просмотра я остался с внутренней дрожью, желанием плакать и сжать кулаки одновременно. Это — знак, что кино меня тронуло. И я готов продолжать искать, управлять, но уже с новой меркой там, где не можешь контролировать.

Экзистенциальное отчаяние Белы Тарра (часть 7)
Ультракамерный формат и аудиовизуальный минимализм «Туринской лошади», почти брессоновская очищенность от всего ненужного сделали последнюю картину Тарра эталоном постановочного максимализма и одним из самых мрачных (если не самым мрачным вообще) киновысказываний за всю историю Десятой Музы. Безусловно, чисто внешне «Туринская лошадь» не предлагает поклоннику Тарра ничего принципиально нового, все те же темы и мотивы повторяются, но уже на новом витке развития режиссерского мышления. У досмотревших эту ленту до конца, а их большинство, ибо в сравнении с другими фильмами великого венгра, это вполне зрительское кино с линейным нарративом, простой композицией и внятным мессиджем, не вызывает вопросов, почему Тарр после окончания «Лошади» ушел из профессии.

Эта картина, как и «Синева» Джармена, проверяет границы кино на прочность, маниакально заводит экранное искусство в тупик, из которого для режиссера нет иного выхода, кроме ухода их ремесла, либо физической смерти. Лишь номинально привязав историю затерянных во времени и пространстве отца, дочери и их лошади к биографическому эпизоду из жизни Ницше, Тарр и Краснахоркаи вновь (особенно в финале) усиливают в своем совместном творчестве беккетовские мотивы. Все здесь вроде бы как в «Эндшпиле»: гаснет свет, умирает мир, разрушаются стихии, Тарр и его сценарист подчиняют распад природным циклам, биоритмам, разложение здесь также последовательно, как и творение (о чем писали многие рецензенты на фильм).

Не думаю, что философствующий гость и цыгане – лишние в этой ленте: она стала бы без них совсем скупой, даже пустой, конечно, их появление и своеобразное разжевывание авторского замысла кажутся приемом «для тупых», но это лишь внешне. Ведь монолог гостя во второй день –даже не столько о конце света, сколько о том, что духовные люди проворонили цивилизацию, отдав ее в руки негодяев, а цыгане в третий день появляются и ведут себя, как варвары, не случайно. И гость, и цыгане приносят героям вести из внешнего мира о том, что он погибает, что даже вода – уже дефицит. Если бы не было этих персонажей и все бы ограничивалось действиями отца и дочери, ни они бы, ни зритель, так бы и не узнали, что происходит вокруг, за пределами места действия, так что эти вроде бы необязательные персонажи выполняют важную информативную функцию.

Но, конечно, большая часть экранного времени «Туринской лошади» - это повторяющиеся бытовые действия, механичность и автоматизм которых день за днем все больше обезличивает героев. Абстрактность этой ленты, доведенная до предела (мы не знаем ни о героях, ни о месте, ни о времени действия совершенно ничего, экспозиция отсутствует, зрителя сразу вбрасывают в происходящее). Никогда еще повседневность у Тарра не была столь тотальна и бесчеловечна, ловушка вечного возвращения одного и того же дня, лишь деталями отличающегося от предыдущего и будущего, - подлинный приговор человеку, над которым тяготеет проклятие цикличности окружающих процессов.

Тарр делает все, чтобы разнообразить монотонный материал: снимает героев во время еды с разных точек, использует навязчивую мелодию Вига лишь в определенных моментах, чтобы усилить их экспрессию, заставляет обычно подвижную камеру Келемена перемещаться почти незаметно, монтажно заканчивая большинство планов затемнением. Удивительно, но длительность планов Тарра впервые не режет глаз и выглядит органично изображаемому. А что перед нами? Неужели всего лишь борьба за выживание и постепенное затухание жажды жизни, как в лошади, так и в человеке? Нет, это не «Голый остров» Кэнэто Синдо, это не гимн человеческой выносливости и достоинству, а кино о мучительной несвободе, рабстве духа у материи.

За исключением небольшого эпизода, герои вообще не открывают книг, почти не разговаривают, живут автоматически, инстинктивно, как животные (потому отец, например, не столько общается, сколько переругивается с дочерью, он же беспощаден к лошади, когда она не идет). По этой причине так важна лошадь как третий персонаж, ибо люди здесь от нее ничем не отличаются, она первой бунтует, отказываясь выполнять свои повседневные функции, люди же надеются на что-то до последнего. Получается, что у лошади достоинства здесь больше, чем у людей, низведенных своей участью до состояния дождевых червей? Получается, что да. В таком случае, что предлагают Тарр и Краснахоркаи? Перестать бороться?

Много лет Тарр со своим сценаристом ли, или без него доказывал зрителю простую идею: мы – в ловушке материального бытия, из которого нет выхода, все наши социальные, политические культурные проблемы – это производные от самой этой неразрешимой ситуации нашего человеческого удела, участи быть запертым в теле и обыденности процессов по поддержанию его функционирования. Потому смерть так редко эксплицируется в кино венгерского режиссера: она сама – не проблема, не источник трагедии, наоборот, это избавление. Можно сказать, что герои Тарра не бунтуют, не совершают суицида, не убивают других (по крайней мере редко когда), они и мы. все люди – рабы воплощенного бытия, бытия во плоти и ничего поделать с этим не можем. Отсюда и проистекает то экзистенциальное отчаяние этого большого художника, которое наполняет его фильмы, делая их порой невыносимыми.

Для Тарра долгие годя был лишь одни выход из онтологической ловушки – творчество, искусство, которое и позволяло людям и лично ему не умереть от голой истины цикличной жизни. Однако, в последнем его фильме кино Тарра обернулось самоотрицанием, жестом нигилистического бунта против самого себя, неверием в себя. Добавлю, что конечно, искусство и творчество не спасают и ничего не меняют в мире, наоборот, они остро ставят читателя и зрителя перед тем, о чем они хотят забыть, и, может, даже не хотят знать. Однако, в то же время искусство – это форма бегства от невыносимости физической жизни, защиты от ее истин, оно изобретает новые миры, в которых можно укрыться от вездесущей материальной действительности.

Тому, кто мыслит и рефлексирует, не впитывать чужое искусство и не производить свое, равносильно смерти еще при жизни. По этой причине особенно обидно, что Бела Тарр, наш великий современник, ушел из кино, ведь он этим шагом лишил себя единственного способа обживания мира и противоборства ему. Однако, пока Тарр еще жив, надежда, что он вернется в искусство, необязательно кино, а может быть, литературу или живопись, остается. Полагаю, что не только я, но и поклонники Тарра, да и просто его внимательные зрители и критики, все подспудно на это надеются…

Мои фильмы из помойки!
Бог – умер! (с) Ницше

Ницше – умер! (с) Бог

Предисловие

Написав пять лет назад отрицательную рецензию на “Сатанинское танго” – меня назвали идиотом. Были даже такие, которые хотели меня убить. Не только меня, но и всю мою семью. Не могу их винить. Я – злодей, а Бела Тарр – хороший. Буду соответствовать своему званию. Об этом мой сказ…

Туринская лошадь

Последний фильм гениального творца. Последний фильм человека, который плачет каждый день. Он переживает за всех людей. Он – святой! Бергман был антихристом (со смертью в шахматы играл). Тарковский был самодовольным (посылал всех подряд, даже фон Триера успел). Ходоровский был падшим (насиловал своих актрис). Тарр выше всех. Он – молодец! В его картине все очень плохо, потому что жизнь такая. Жизнь – суровая кобыла. Бела Тарр плакал, когда снимал свое кино в Германии. Бела Тарр плакал, когда снимал свое кино в США.

Неважно, что в кадре показана одна дорога с вонючей хибарой. Нет, вы не думайте ничего такого. Якобы он путешествует со своей женой, включайте уже мозги. Тарр – мученик. Он просто впитывает в себя всю человеческую боль по всему миру. Да, поэтому и во Францию нужно было приехать. К Жаку Тати заглянуть, наверное. Кстати, Жак Тати ведь умер давно. Тати – клоун. Тати мог поехать на пляж, а когда доехал бы, то пошли титры. И ты сидишь радостный и удивленный, но это от лукавого. Люди – несчастные. Людям же плохо. Если бы Тати играл у Тарра, то он бы не приехал на пляж, а вернулся домой.

Балабанов – врал. Ведь такого не бывает, закричали люди. “Груз 200” – это ложь и провокация, а вот “Туринская лошадь” – истина. Кто такой этот ваш Балабанов? Еще один покойник, который кормил бомжей с рук, когда ездил по деревням. У него даже очков и сигарет таких не было, как у Тарра. Балабанов – это для лохов. Тарр – вот талант, вот мастер. Это ведь нужно обладать огромным умом, чтобы усадить мужика на телегу, а потом заставить его (и еще одну актрису) ходить туда-сюда. Минута фильма – минута жизни! Я общался с одним киноманом, который сказал, что это гениально. Конечно, закричал я ему в ответ. Давай вместо веселых цыган Кустурицы посмотрим “Сатанинское танго”. Только я его и видел…

Брессон – не смешите меня, бездарь какой-то. Рой Андерссон? Да Бог с вами, т.е. Тарр с вами. Рой – шарлатан. Рой плевать хотел на людей. Он не переживает за них. Песенки свои играет со второго этажа. А про Каурисмяки и вспоминать не стоит. Люди у него плохие (Ленинградские ковбои и девушки со спичечной фабрики), а у Тарра люди хорошие. Вот только жизнь не дает им шанса. Лошадь не хочет скакать, когда на улице сильный ветер. Даже лошадь понимает, что нет выхода. Мы в аду. Кира Муратова – ты слышишь? Хотя чего я вообще у женщины спрашиваю, женщин тире хороших режиссеров – не бывает. Тем более таких, которые вынесли бы смертельный приговор всему человечеству.

Только Тарр в своей “Туринской лошади” – смог. Он первопроходец, конечно. Благодаря Тарру я узнал, что люди страдают. Благодаря Тарру я узнал, что люди умирают. Кто виноват? Природа, они сами или лошадь – плевать, есть факт. Ничего не меняется. Спасибо ему огромное за эту мысль. Я никогда не думал об этом. Тарр действительно снял неповторимое кино. Такое неповторимое, что все остальные его фильмы тоже считаются неповторимыми. Что? Засунуть мужика с лошадью в “Сатанинское танго”? Изменщик, это разные фильмы, он не разбирается в кинематографе, сжечь его на костре. Тот фильм 7 часов идет, а этот два с половиной. Тарр – неповторим, точка. И все его мысли нужно записывать.

А сам фильм обязан быть в каждой энциклопедии о кино, чтобы все молодые киноманы его посмотрели. Любите Тарра. Снимайте, как он. И главное - верьте в это. Берлинский и Каннский кинофестиваль – открыты для вас!

Господи, люди так трудно живут. Пусть посмеются! (с) Леонид Гайдай

Посмеются? Кто этого комика со своим Шуриком пропустил? Уберите его быстро. У нас тут горе, люди в различных уголках умирают, а нам еще за наградами ехать…

P.S.

Бела Тарр – официально (молча не смог... Стюарт Гордон, учись) ушел из кино. Ура! Для меня в кинематографе существует только один Бела, Бела Лугоши. Два венгра, а какая разная эрекция…

4 из 10

(за лошадь, колодец, черно-белый цвет и кольца на пальцах у соседа)